Драговой Александр Муаремович

Электронный адрес adrag56@mail.ru
 
Автобиография


Родился в 1956 г. в г. Тиране Албания 1956–1961 гг. проживал в Албании. С 1961 г. Постоянно проживаю в России. 1974 –1976 Служба в рядах Советской Армии. В 1982 г. окончил Московское художественное училище «Памяти 1905 года» (факультет промышленной графики). С 1982 года работа в различных издательствах Москвы в качестве внештатного художника- оформителя , иллюстратора книги. С 1984 г. член Московского профессионального союза художников-графиков на Малой Грузинской. С 1989 г. член Международной федерации художников при Юнеско С 2009 г. член МСХ (Московский союз художников) Продолжаю работать в московских издательствах в качестве дизайнера книги, оформителя и иллюстратора. С 1997-2012 главный художник издательства «Айрис-пресс». С 2012 и по настоящее время главный художник издательства «Вита-пресс». Занимаюсь оформлением книги, станковой графикой и живописью.

 

Я не занимаюсь созданием в двухмерной плоскости бумаги или холста иллюзии пространства, я пытаюсь передать энергию пространства, точки напряжения его…

 

Мне интересно, когда работа имеет глубинный смысл…

Импровизации Александра Драгового

- Александр, расскажите, пожалуйста, об истоках вашего творческого почерка.

- Творческий почерк складывался интуитивно. Но в то же время возникали какие-то приоритеты — нравились одни художники и не нравились другие.

Ещё в детстве я понял: живопись, построенная в координатах иллюзорного пространства, меня разочаровывает. Когда подходил близко к холсту, великолепная иллюзия исчезала. Я начинал видеть краски, линии, мазки, то есть суть живописи, её пластическо-материальную основу. Иллюзорный фантом исчезал, его разрушали энергия мазка, цветового пятна, фактура холста, кракелюры… А когда узнал о таких художниках, как Ван Гог, Матисс, понял, что их мало интересовало внешнее подобие натуре. Они открывали обнажённо-открытое пластическое искусство, в котором иллюзия уступала место пластическому началу, где выразительным предметом становится линия, цвет, пятно, ритм. Я почувствовал, что мне это ближе.

Думаю, что основные университеты художника — знакомство с тем, что было сделано до него, осмысление и размышление о том, что делается параллельно с ним. Многие знаковые выставки, которые прошли у нас в конце двадцатого века, были для меня откровением и школой. Я понял, что именно пластические средства мне гораздо важнее иллюзорно-пространственных качеств. Неслучайно в начале двадцатого столетия возник повсеместный интерес к архаическому, примитивному искусству, потому что оно давало другие импульсы видения картины как «предмета в себе», некоего нового понимания пространства и существования в нём человека и предметов.

Здесь можно говорить о самых разных явлениях в искусстве, динамично сменявших друг друга. Мои симпатии — начало прошлого века, прежде всего постимпрессионизм и фовизм. Сюрреализм я стал понимать позднее, он интригует и привлекает, хотя когда-то раздражал своей фантомной иллюзорностью. Когда художник не связан иллюзорной поверхностью предмета, он композитор, сочиняющий свою мелодию.

Она звучит в виде пластических элементов ритма, цвета. Мне нравится также соединение таких несовместимых начал, как графика и живопись. Например, когда линия врывается в живописное пятно. Этот антагонизм линейного начала и цветовой массы я увидел в работах Гогена.

- Какие традиции создания натюрмортов вы чтите?

- Традиций нет, натюрморты рождаются спонтанно. Я никогда их не ставлю, просто возникает ощущение предметов, и я пишу их часто на одном дыхании, за сеанс. Основная тема — приглашение на праздник. Мне нравятся бокалы с вином, бутылки, весьма аскетичные столы, изображённые в обратной перспективе. Но если возникают ассоциации с Эдемом или, скажем, с завтраком апостолов, меня это только радует.

- Ваше отношение к цвету в натюрмортах из серии «Пир»?

- Эмоционально-спонтанное. Я вряд ли смогу создать теорию построения цветового пространства. Очень люблю белый цвет, часто это холст. Белое нетронутое пространство выразительно подчёркивает вторгающиеся в него форму и цвет. Я оставляю белые пространства, но это не приём, а внутреннее ощущение. Белое пространство говорит иногда больше, чем, например, фрагмент интерьера. Его недосказанность даёт возможность движения в глубину, это намеренная незавершённость, когда предметы сливаются с пространством, а оно становится частью предметов. Белое — пограничная область, простор для воображения зрителя. Мне нравятся и форсированные цвета: открытый жёлтый, зелёный, синий, красный. Не пугает рисующий чёрный. Я намеренно ввожу в работы графические, орнаментальные элементы. Наверное, то, что я делаю, можно назвать декоративным стилем. Сейчас моё отношение к цвету меняется, и в цикле «Нефаюмский портрет» он становится более сдержанным.

- Расскажите, почему вы работаете сериями?

Есть ощущение, что одна картина — некая замкнутая цепь.

Мне интереснее, когда можно как бы двигаться в пространстве и видеть её в вариациях. Это я открыл, увидев в Третьяковской галерее этюды Александра Иванова к «Явлению Христа народу». Они показались мне интереснее самой картины. Когда медленно переходишь от этюда к этюду, возникает поразительное ощущение развития формы, композиции, состояния изображённых мотивов, сюжетов, персонажей, что актуально для современности. Нынешнее восприятие нетерпеливо и динамично по отношению к визуальному образу. Неслучайно искусство экспериментирует со светом, движением, фактурой и формой. Моя попытка выстроить динамичную композицию — полиптих «Иов». В православии Иов — прообраз Христа — безвинно  пострадавший праведник. Первый лист цикла — вступление, ощущение надвигающейся катастрофы. Второй — портрет Иова — искажённое болью лицо. Напряжение от листа к листу возрастает. На руках Иова видны следы язв, которые ассоциируются с распятием Христа. Заключительная часть композици— движение устремляется вверх, это символ освобождения от страданий. Такое движение от этюда к этюду, на мой взгляд, даёт ощущение динамики жизни.

Очень важно, чтобы в работе оставалось и пространство недосказанности, своеобразный «пятнадцатый камень» японского сада.

- Как менялся ваш творческий почерк?

- Поиск шёл от формального отношения к предмету, человеку, натуре в целом, в направлении воплощения больших смыслов. Мне хочется непросто пластически удачного решения масс или композиционных сочетаний, а чтобы вещь имела знаковый скрытый смысл. Так возник цикл «Приглашённые», который несёт в себе ассоциации с евангельским текстом. Цикл обращен к каждому, потому что все мы приглашены: «Много званых, да мало избранных».

- Тема следующего вопроса — метаморфозы предметного мира.

- Я не выстраиваю иллюзорного пространства и не ищу точных пропорций предметов. Когда занимаюсь фигурой, могу её деформировать. Если кажется важной рука, значит, она будет значительней уха, глаза или носа. В ней заключён какой-то смысл или жест, может быть, то, что она держит, является самым важным в этом эпизоде. То же самое в натюрморте. Предмет, который несёт основной смысл работы, будет главным. У меня есть графические вещи, где бокал становится доминантой, символизируя житейское море, любовь, встречу мужчины и женщины.

Собственно, в этом и есть метаморфозы предметов, игра смыслами.

- Как возникла серия «Приглашённые»?

- Я долго вынашивал замысел этих вещей, а рождались они спонтанно и быстро. Здесь есть смешной моряк — надёжный парень, влюблённые, блудницы, старик-аскет — образ русского святого. Все они приглашены на брачный пир, где жених — Христос, а невеста — Церковь. Здесь и апостолы, среди них грустный Пётр.

- Расскажите, пожалуйста, о композиционных особенностях цикла «Вечер».

- Литургическая тема меня интересовала давно. Хотелось увидеть её по-своему. Поэтому выбрал материал, дающий возможность энергичной работы — карандаш и акварель по эмульсионному грунту. Вещь выстроена, по сути, из ритмичных цветовых пятен, перетекающих из одного картона в другой. Работа напоминает осыпавшуюся фреску. В трактовке формы много недосказанного. Оставлено только главное — лица, одежды, руки, чаши. Начинал с образов апостолов, увидев их юными, простыми рыбаками, которые не осознали ещё своей миссии. Центральные образы — Христос и Иуда с закрытыми глазами. Эти два человека — Господь и предающий его — погружены в себя, в отличие от остальных они уже знают, что произойдёт.