Но мало избранных средь званых...

— Александр, я знаю, что Вы родились в Албании. Как это повлияло на Вашу дальнейшую судьбу и на творчество?

— Я действительно родился в Албании в 1956 году в Тиране. Мой отец учился в Советском Союзе и вернулся в Албанию вместе с мамой. Воспоминания детства очень фрагментарны, но в памяти остались горы, море, очень много солнца, насыщенные зноем улицы. Помню сад рядом с домом, из окна была видна гора Дайти. Когда темнело, по ней ползли вверх к нему огоньки. Это были автомобили. Мне очень нравилось рассматривать их, казалось, что это какие-то огненные мотыльки, которые медленно взмывают вверх. А потом была Москва, зима, Советский Союз, и Россия навсегда стала моим домом, моей родиной. Так сложилась жизнь, что в 1993 году, спустя 32 года, я опять оказался в Албании. Все было поразительно знакомым: ярко-синее небо, воздух, насыщенный солнцем, очень яркая цветовая гамма. Вернулся в Россию полный впечатлений и сделал цикл работ, посвященных Албании. Так сложилась выставка «Москва–Тирана, фрагменты», которая прошла в галерее «Асти» в 1995 году. Фрагменты, потому что это действительно осколки каких-то детских впечатлений, перемешанных или наложившихся на впечатления от моей поездки по Албании. Так что Албания — это какой-то внутренний камертон цвета, линии, ритма, движения.

— Где Вы учились? Как складывался Ваш творческий путь?

— Я закончил Московское академическое художественное училище памяти 1905 года, факультет промышленной графики. После окончания училища начал заниматься дизайном и оформлением книг и продолжаю работать в этой области по сегодняшний день. Но не оставлял занятия станковой графикой и живописью, были различные выставки, участвовал в выставках «На Малой Грузинской», в галерее «Асти», в московских салонах «Арт-манеж».

— Вы представили для публикации циклы «АвтоГраф», «Приглашенные», «Вечер» и «Нефаюмский портрет». Что их объединяет?

— Мне как-то легче работается циклами, может быть, в силу того, что каждая отдельная работа является частью, небольшим фрагментом какой-то невидимой для глаза, большой незавершенной композиции. Циклы различны по тематике и по стилю, но в них есть главная объединяющая величина — это тема человека, его сущности, его личности и его тайны. Мне кажется, что человеческое лицо говорит об очень многом, поэтому портрет как жанр мне представляется неисчерпаемой и интересной темой в искусстве во все времена и для всех художников.

— Каждая машина цикла «АвтоГраф» — своеобразная модель мира, расскажите об этом подробнее.

— Галерея «Асти» в лице ее руководителя Нателлы Войскунской предложила мне сделать выставку в автосалоне компании «Ситроен». К своему удивлению я узнал, что во Франции эта компания давно и плодотворно сотрудничает со многими музеями мира, привлекая покупателей автомобилей «Ситроен» не только прекрасным дизайном машин этой фирмы, но и известными работами известных художников. Эту традицию компания пытается развивать и в России. Предложение показалось мне любопытным и я поехал смотреть пространство будущей выставки. То, что я увидел, огорчило меня. Машины со своими полированными блестящими боками, хромированным металлом, великолепными формами просто подавляли работы, которые были развешены на стенах автосалона. Этому буйству современного дизайна, этой роскошной автоэкспозиции надо было как-то соответствовать. Я решил сделать специальный цикл для конкретного пространства выставки. Тема родилась сама собой — современный человек в пространстве автомобиля. Это и влюбленная парочка, и вальяжный таксист-бомбило, и странная пара, которая несется в ночи неизвестно куда и зачем и между ними пропасть отчуждения и непонимания. Работы сделаны на черном картоне, в технике акрила и масляной пастели. Оформил я их в хромированный яркий по цвету багет, и как мне кажется, экспозиция получилась — работы каким-то странным образом стали продолжением застывших блестящих масс настоящих авто, трансформируясь во что-то несущееся и одушевленное.

— Пентаптих «Вечер» — авторский вариант Новозаветной Тайной вечери. В чем своеобразие этого полиптиха?

— Полиптих «Вечер» был сделан очень быстро и как-то спонтанно. Мне захотелось использовать очень простую технику: карандаш по грунтованному картону и акварель. Я намеренно использовал стилистику наброска, оставляя много белого пространства в работах. Композиция развернута фронтально, по сути это портреты юных апостолов, сидящих за столом. В момент Тайной вечери они были еще молоды и не постигали и не понимали того, что происходит. И только двое за этим, казалось бы, праздничным столом погружены в себя. Их руки в какой-то момент соединились, и пути их пересеклись в самой драматической точке — Гефсиманском саду, когда Иуда поцеловал учителя и сказал: «Радуйся Равви». Глаза их прикрыты в контрапункте с лицами остальных участников трапезы. Может быть, своеобразие в моей трактовке извечной темы в том, что Иуда обычно композиционно противопоставлялся всем остальным апостолам и Иисусу Христу. Я намеренно решил композицию этой темы по-другому, потому что если внимательно читать Евангелие, то рука предающего была рядом, и на вопрос апостолов «Кто предаст Тебя?» «Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту» (Ин. 13.26).
По сути это страшная сцена, и она находится в поразительном контрасте с внешним праздничным и ярким настроением Тайной Вечери.

— Кто изображен в «Приглашенных»? Почему так называется этот цикл?

— Цикл «Приглашенные» также попытка размышления на тему Евангельской притчи о званных и избранных. Званные не были достойны этого небесного праздника, брачного пира и вечного торжества достигли именно недостойные. Недостойные по той шкале, которой их оценивает мир, но для Господа они свои, родные. И мне захотелось заглянуть в лица этих по сути очень разных людей. Вот собственно и все. В целом же нисколько не претендую на какие-то глубинные подтексты своих работ, многие воспринимают и «Вечер», и «Приглашенных» как просто людей, которые собрались за одним столом — выпили, посидели, поговорили. Мне в связи с этим вспомнилась замечательная фраза русского писателя Бориса Щергина: «Рай ведь это очень просто, пришел Иван Петрович к Петру Ивановичу, чайку попили, поговорили по душам...» Может, цитирую неточно, но суть такова.

— Как возник замысел «Нефаюмского портрета»? Какие содержательные и практические задачи Вы ставите?

«Нефаюмский портрет» пока, к сожалению, не реализованный замысел, есть всего три портрета. Это большие (80х100) крупно сфрагментированные лица, возможно, наших современников: портрет нищего, грустной молодой женщины, какого-то молодого человека. Я не могу объяснить, но мне очень интересно их разглядывать: это такая крупная топография лица, по-моему, это целая Вселенная, мне кажется в них есть интрига, притягательная тайна. А почему «Нефаюмский», да потому что это не фаюмский портрет про нашу не фаюмскую жизнь. Очень надеюсь, что будет продолжение и в этом цикле будут еще портреты.

— Что такое комфортная, интерьерная живопись в Вашем понимании?

— Это отдельная, очень интересная тема. Должен, к сожалению, сказать, что в современном искусстве в основном тотально и абсолютно господствует принцип комфорта глаза. Картина не должна раздражать, не должна утомлять, не должна нести какую-то глубинную информацию. Идеал — это некое декоративное красивое пятно, на которое, не задерживаясь, можно краем глаза посмотреть и мчаться дальше по своим делам. Это знак нашего времени, современный человек, быть может, слишком перегружен визуальными рядами — видео, телевизор, бесконечные спецэффекты. Пространство живописи в потоке современной жизни сокращается как шагреневая кожа. Это с одной стороны, а с другой стороны, глубоко убежден, что настоящее искусство несет в себе глубинные сакральные знаковые смыслы, и внимательный взгляд умеет читать, узнавать и видеть их.

С художником беседовала искусствовед Людмила Кандалова